Из книги "Алтайская деревня в рассказах ее жителей"

Кузьмичева Галина Ивановна родилась в 1935 году в селе Куличье Троицкого района Алтайского края. В настоящее время проживает в городе Барнауле.

Записала летом 2012 года Галина Белоглазова, заведующая музеем истории Алтайской академии культуры и искусств.

 Убегом от мужа

Жила я с родителями в селе Куличье Троицкого района. Это был рабочий поселок, организованный в 1935-1936 годах в связи с разработкой леса. Моя мама из Белоруссии, она с детьми (в об­щей сложности она родила 13 детей, в живых осталось трое) убегом уехала от второго мужа. Первый муж погиб в Первую миро­вую войну. Второй муж очень издевался над ней. Почти каждый вечер он проделывал такую процедуру: заставлял жену на затоп­ленную печь ставить сковороду и, когда она раскалится, требовал, чтоб она подала мужу сковороду голыми руками. Не сделает – бил нещадно. Передышка наступала только тогда, когда в их дом ве­чером приходила сестра мужа, он ее побаивался. Вместе с семьей дяди мама решилась ехать в Сибирь. Дорогой у нее умерло шесте­ро детей. Особенно она жалела маленького Коленьку, очень ча­сто его вспоминала.

По прибытии в Сибирь они поселились в поселке Ужур Красно­ярского края, где добывали уголь. Белорусы – люди лесные, умею­щие справляться с землей и лесом, а их заставили работать на шах­те. Жить поселили в барак, мама работать на шахте не могла, семья сильно голодала, приходилось побираться. Некоторые белорус­ские семьи вернулись обратно, у мамы на обратную дорогу денег не было, пришлось остаться. В живых к тому времени у нее осталась одна дочь, я ее нянькой называла. Мама работала прислугой, а моя сестра – нянькой в чужой семье.

 

Родители встретились на лесозаготовках

После Ужура мама переехала в Новосибирск и там познако­милась с моим будущим папкой. К своему большому сожалению, я не знаю, каким образом он прибыл с Дальнего Востока в Новоси­бирск. Он был грамотным, очень много читал, знал китайский язык, был очень работящим, как и мама, кроме этого он умел лечить лю­дей. Его в деревне называли костоправом.

В тридцатых годах был объявлен призыв на лесозаготовки. Мама с папой завербовались на заготовки векового леса, так моя семья оказалась в местечке Куличье Алтайского края. Вернее сказать, вна­чале не было поселка. Просто определили место для будущего посе­ления, и люди сами выбирали, где они будут строить жилье. Вскоре дом был построен, а точнее, барак на три семьи. В нашей комнате, узкой, как пенал, была широкая кровать, на которой спала вся се­мья, три маленьких окна на улицу, иконы в углу, стол, лавка, печка-голландка, русская печка и полати. Благодаря полатям значительно расширялось пространство, и в нашей комнате вечерами собира­лось много ребятишек, мы располагались на печке и полатях, пап­ка рассказывал нам сказки, рассказы, а мы слушали.

 

Папка

До сих пор восхищаюсь своими родителями, их работоспособ­ностью и милосердием. Скольких кормила мама, отец лечил всю округу, а мама запрещала за лечение деньги брать. Отец для меня был всем – папкой, самым лучшим другом, учителем. Как он много знал, это он познакомил меня с писателями, поэтами, художника­ми, до школы я прочитала Дюма, единственно, он мне говорил то­гда: «Война и мир» Толстого – это тебе рано». Вечерами, когда у нас собирались соседские ребятишки, отец рассказывал сказки, пока все не уснут. А утром я начинала инсценировки. Собирала все сказки вместе и показывала в лицах героев, такие импровизированные спектакли были большим развлечением для моих сверстников. На селе меня называли «Костёй в глаз» либо «Барон Мюнхаузен».

 

Сиблаг

Место, где мы жили, называлось Сиблаг. Туда, кроме добро­вольно завербованных людей, ссылали семьями и по одному со всей России. Были у нас польские семьи, калмыки, немцы. Однажды маме полячка подарила зонт, папа кого-то лечил из их семьи. В то вре­мя даже слово такого «зонт» не знали, а у мамы он был настоящий и красивый. К сожалению, у мамы его потом в Барнауле укра­ли. Мама старалась помочь этим людям, они жили очень голодно. Шефствовала над бабушкой-калмычкой, та жила вместе с малень­ким внуком Колькой. Моя обязанность была носить ей суп. Мама нальет суп в чашку, нужно было отнести ее в бабушкин дом. Одна­жды я принесла чашку с горячим супом, зашла в комнату, а бабуш­ка-калмычка лежит на полу и мне ничего не говорит. Колька ревет голодный, ползает по ней и пытается расстегнуть маленькие пугов­ки на груди у бабушки, чтоб добраться до груди. Оказалось, что ба­бушка умерла. Кольку потом дальние родственники забрали, тяже­ло ему было. Язык русский знал плохо, и мальчишки его постоян­но дразнили.

 

Поднять целик

Очень тяжело вначале было обрабатывать землю, ведь ее нуж­но было очистить от корней, выкорчевать кустарники, поднять це­лик. Иногда приходилось топором рубить землю, по-другому она не поддавалась, только потом можно было что-то сажать в огоро­де. Капуста, картошка у нас была всегда, была у нас мельничка – два каменных круга, сыпали в отверстие зерно, крутили один круг, а по­том из желобка начинала сыпаться мука. Мука получалась грубо­го помола, но и такому хлебу были рады, хлеба не хватало. В войну на семью давали одну буханку хлеба, приходилось занимать очередь в магазин с раннего утра. Мы приходили к магазину с первыми лучами солнца, располагались на крылечке и спали. А женщины при­дут и выгонят нас, мол, вы здесь не стояли. Обиды, слезы, но мама на селе пользовалась большим авторитетом и сразу все расставля­ла на свои места – нас пропускали.

 

Встреча с китайцами

Однажды, это был конец 1941 года, папка был в командировке в Барнауле, работал на строительстве железнодорожного вокзала. Вдруг он услышал китайскую речь. Присмотрелся к группе китай­цев и увидел своего давнего знакомого Ивана. Его отец на Дальнем Востоке в поселке, где жил отец, держал лавку. Как оказались китай­цы в Барнауле, я не знаю эту историю, но знаю по рассказам папки, что китайцам было предписано «в 24 часа покинуть город». Они не знали, что делать. Отец предложил Ивану ехать в село Куличье. Так Иван оказался в нашем селе, а мама взяла над ним шефство, те­перь ему я носила суп в чашке. Однажды, придя к нему, я увидела его висящим в петле, закричала от ужаса, хорошо, недалеко находился мой папка, он успел Ивана вытащить из петли. Тяжело всем жилось. Особенно притесняли немцев с Поволжья и Украины.

 По дрова

Лес самостоятельно рубить было нельзя, даже поваленную вет­ром сухую лесину брать было нельзя. Мама очень рано отгоняла корову в стадо и уходила с ней далеко в лес, чтобы обратно захва­тить хворост. То, что упало, хворост, сухой валежник, брать было можно. Притащит домой, меня разбудит: «Галька, пойдем пилить». Я научилась пилить дрова с шести лет.

 В домах берегли огонь

Электричества во время войны в домах не было, в домах берег­ли огонь, спички также были в дефиците. Вечером выглядывали, в каком доме загорится огонек, мама меня туда отправляла с вед­ром. На дне ведра береста и щепочки, несла и смотрела, чтоб вет­ром не задуло. Когда дома был папа, он высекал искру на фитиль камнями, что это были за камни, я не знаю. Дома у нас было ра­дио, черная круглая тарелка. Мне было очень любопытно посмо­треть, что там внутри и как там люди поют. Больше всего меня одо­левал интерес, когда исполняли песни. Однажды смотрела, смотре­ла и дырку в черной бумаге проткнула, влетело мне тогда от мамы.

 Чернила из отвара луковой шелухи

Школа от дома находилась далеко, иногда зимой, когда буран, очень рано приходили в школу, только-только техничка начина­ла печи растапливать. Поможем техничке дрова принести с улицы, она наш класс первым затопит, мы парты ближе к печке подвинем и спим на них. Валенки у меня были, помню одного парня, кото­рый босиком в школу ходил.

Тетрадей не было, а иметь их нужно было. Нянька из Барнау­ла прислала бумагу синюю, вощеную, упаковка от станков, она то­гда на заводе №771 работала. Мне из этой бумаги тетради сделали, писать на такой бумаге было очень плохо, чернила плохо впитыва­лись. Иногда делали тетради из старых книг или газет. Листы нуж­но было разлиновать косыми линиями. Ручки с пером давали толь­ко отличникам, в основном у всех были самодельные. Из веточек малины выстругивали ручку и вставляли перо, так и писали. Вместо чернил часто использовали густой отвар луковой шелухи.

 Вкусный школьный суп

В школе нас кормили. При школе был огород. Весной каждая семья, у кого есть ученики, должна были вскопать сотку земли, по­садить картошку для школы. Кроме картошки и другие овощи выра­щивали. Полоть, окучивать была обязанность школьников. Осенью старшеклассники убирали урожай. В учительской были печка с пли­той и котел. Техничка каждый день в котле варила суп. На большой перемене мы выстраивались в очередь за супом, каждому черпаком наливали в миску горячего супа. Мы с мисочками шли к своей парте, обжигая пальцы, и все вместе съедали суп. Это был такой вкусный суп! А вот хлеба не давали. Тому, кто первым попросит добавки, – добавляли, но на следующий день уже давали другому.

Кроме огорода каждая семья для школы должна была напилить один кубометр дров. Строевой хороший лес отправляли на фронт, в школу привозили коряги да сучье, очень часто приходилось этот кубометр дров пилить мне с мамой. Однажды пила пошла не так, как надо, и я поранила руку. На рану швы накладывали, а на руке остался шрам.

 Папоротник размножается шпорами

Учебники покупали сами, и папа, и мама на это денег никогда не жалели, учебники у меня были. Помню, что мне купили учебник по географии за 400 рублей. С четвертого класса нужно было поч­ти по всем предметам сдавать экзамены. Школа была ведомствен­ная, относилась к железной дороге. На экзамен приезжал инспек­тор в белом нарядном кителе. Экзамен проходил так: весь класс си­дел в кабинете и комиссия, которая принимает экзамен, человек семь. Берешь билет, немного готовишься и отвечаешь перед всем классом. Ответил – садись на свою парту и слушай других, выйти из класса нельзя.

Помню, сдавали ботанику. Достался мне билет про папорот­ник. Я рассказала все, что знала про папоротник из рассказов Го­голя, что он зацветает в определенную ночь и так далее. Вижу, ко­миссия улыбается, мне вопрос: «Как размножается папоротник?». Стою, молчу, слышу подсказку – «спорами», а я не поняла и гово­рю: «Размножается шпорами». Комиссия и весь класс хохотали, поставили «четыре», но мне так было стыдно, что я отца своими плохими знаниями позорю.

 Чемпионка по игре в бабки

Несмотря на войну, все наше свободное от учебы и работы вре­мя проходило в играх. Я была чемпионкой по игре в бабки. У меня они были классные, папа мне внутрь свинца залил, бабки очень хо­рошо били. Однажды иду, пацаны на проталине возле дома Витьки в «чику» играют. Игра, в которой монетками в стенку бьют. Пред­ложили мне поиграть, я знала, что Витька всегда шельмует, но ведь я чемпионка по «бабкам», – и сразу согласилась. В конечном ито­ге выяснилось, что я проиграла 100 рублей, по тем временам про­сто колоссальные деньги. Витька говорит: «Иди за деньгами, иначе убью». Знал, что в леспромхозе зарплата была. Я предложила свои замечательные бабки, Витька отказался. Пришлось идти. Дома выта­щила из стола 100 рублей и переложила в другой ящик. Долго ходи­ла кругами вокруг него и, в конце концов, взяла, отдала Витьке. Про­пажу мама обнаружила в этот же день. Мне – допрос. Я долго стоя­ла на своем, что деньги вот из этого стола я не брала. В конце кон­цов, призналась, а мама быстро нашла Витьку, деньги были возвра­щены. Долго потом на меня Витька зубы точил.

 Тайком за клюквой

Денег в семье всегда не хватало. Была хорошим подспорьем клюква, которую мама зимой продавала в Барнауле. В лесу и на бо­лоте было запрещено собирать ягоды и грибы, не пускал лесник. А жить как-то надо, собирали тайком. Уходили в лес затемно, чтоб на глаза не попасться леснику, с рассветом начинали клюкву со­бирать, мешки с набранной ягодой закапывали в укромном месте и только тогда, налегке шли домой. А по темноте ягоду приноси­ли домой. Зимой до Гордеева пешком на санках три-четыре ведра клюквы везли, а потом мама с такой поклажей забиралась в поезд и ехала в Барнаул, продать клюкву по рублю стакан. Денег на проезд не было, и ездили, чтоб не платить, на подножках, иногда и на крыше.

 Баня

Во время войны поселок Куличье был уже очень большим. Мно­го домов, школа, была общая баня, которую топили два дня – день мужской, день женский. Мы ходили в баню к Филиковым, баня была маленькая, наполовину в земле, настоящая землянка. Мылись в этой бане четыре семьи, топили по очереди. Кто топит, тот и ще­лок для мытья запаривает. Сначала мылись мужчины, потом женщины с детьми. Железных тазов не было, мылись в деревянных лоханях, ковшом на длинной ручке воду из котла наливали. Рядом с баней озе­ро было, из бани все выбегали и в озеро прыгали, ополаскивались.

 Вши и вера

Вшей у всех было море. Помню, в четвертом классе наискосок от меня Витька Ретунский сидел (он старше меня на четыре года был, но я его догнала по учебе, часто Витька на второй год оставал­ся), у него волосы черные, смотрю, а по волосам друг за дружкой вши ползут. Фельдшер, Дмитрий Семенович, каждую неделю учени­ков осматривал, волосы мазью мазал. У меня волосы были не длин­ные, но очень густые. Мыть и расчесывать такую копну было труд­но. Папка мне волосы прореживал – выстригал прядки, но это пло­хо спасало. Однажды, то ли после болезни, или от вшей, покрылась вся голова коростой. Болит, вылечить мама не смогла, и меня налысо обрили. Какое это было горе! Я тогда молиться впервые начала, просила Бога, чтоб волосы отросли, а они не отросли за одну ночь, тогда я решила, что Бога нет. Я плакала, жить не хотелось. Всегда ли­дером была, а тут остригли. В платке ходила, на тот момент страш­нее горя, как потеря волос, у меня не было.

 Ретунчиха волосы рвет по младшенькой

Помню, с мамой стоим возле дома, идет мимо Бажениха. «Его­ровна, Ретунчиха волосы рвет». — «По ком?» — «По младшень­кой». У Ретунчихи воевала дочь на фронте, была связисткой. В бою она своим телом закрыла раненного командира и была убита. Ко­мандир Нагайцев, по случайному стечению обстоятельств, лечил­ся после ранения в госпитале в Новосибирске. Когда его выписа­ли, он решил приехать в поселок, где выросла его спасительница, и поклониться в ноги родителям. Это событие взбудоражило спо­койную жизнь поселка. Это был первый военный, да еще офицер, приехавший в поселок.

Про меня в поселке говорили: «Кузьмины богатые, у Гальки отец в конюшне работает, Гальке на лошади разрешается сидеть. Она мо­жет в конюшню ходить и на лошадей смотреть». Дети тогда пеш­ком практически не ходили, везде бегом, прокатиться на лошади в те годы – мечта каждого ребенка, но не всем это удавалось. А кататься на лошадях очень хотелось. Выходили из положения так: была игра, скачки на конях. У каждого была своя длинная ветка тальника, листья отрывали, только на конце оставляли пучок – хвост. Это и был конь, мы не ходили или бегали, мы скакали. Одна­жды слышим: «Галька, Валька, к Ретунским офицер приехал». Мы сразу на коней и поскакали, только пыль за нами вьется. Надо ска­зать, что я бегала и, соответственно, скакала быстрее всех. Я первой прискакала к дому Ретунских и увидела настоящего офицера в форме, на кителе которого были ордена.

 Поезда с фронта

Каким был день 9 Мая в поселке – я не помню, но хорошо запо­мнила, как встречали поезда с фронта. Это было летом. Мы знали, что должен прийти поезд, и все бежали. Было не важно, приедет родной человек либо сосед, бежали все. Спрашивали у тех, кто при­ехал: «А где мои, ты их не видел?».

1 ПО «Барнаултрансмаш» в настоящее время.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.